Информатор

Бессонов привёз в бар «Скоба» выцветшую папку с грифом «Для служебного пользования». В ней хранились не только учётные карточки, но и дневники наблюдений, и личные заметки одного из оперативников, того самого Летова, чьё убийство расследовал теперь Скобелев. В каллиграфическом почерке Павла Дмитриевича читалась горькая истина: он вышел на группу бывших сотрудников МВД, создавших теневую сеть по сбыту изъятого оружия и наркотиков. Сеть контролировалась изнутри, из здания главка, а одним из ключевых звеньев был некто под псевдонимом «Бекас», оперативный псевдоним самого Скобелева-старшего. Игорь замер: отец никогда не рассказывал, что работал под легендой в разработке «своих». Летов писал, что «Бекас» был раскрыт, но вместо гибели исчез, оставив после себя мёртвого двойника.

Выход на «Бекаса» менял всё. Если отец жив, значит, двадцать лет он прятался от тех, кого должен был разоблачить. А если мёртв, тогда кто сейчас сидит в кабинете начальника оперативного отдела, чей голос по телефону Игорь спутал с голосом Громова? Скобелев закрыл папку, выключил в баре верхний свет и сел за стойку, глядя на бутылки с виски. В отражении стеклянной двери он увидел фигуру, мужчина в плаще стоял у входа и не уходил, будто ждал, когда Игорь сам выйдет. Скобелев медленно опустил руку под прилавок, где лежал табельный ПМ, и включил диктофон в нагрудном кармане. Он понял: партия не была проиграна — она только начиналась, и фигуры на доске принадлежали уже не людям, а призракам прошлого, которых он должен был либо похоронить наконец, либо принять как единственную правду.