Склифосовский

Он по-прежнему жил в ритме скорой помощи, где жизнь и смерть делили между собой сутки без остатка. Но в этой бешеной гонке появились островки тишины. Иногда это была чашка холодного кофе на рассвете у окна, когда город только просыпался, а в институте наступал короткий час затишья. Иногда — короткий разговор с Ларисой о чем-то, не связанном с работой: о старом фильме, о запахе первых дождей, о том, почему в больничной столовой всегда пересаливают суп. Эти моменты были лишены глубины, они были как легкие швы, наложенные на края раны, — не спасали от главного, но позволяли держать форму и чуть меньше растрескиваться.

Однажды ночью его вызвали на экстренную трепанацию черепа после ДТП. Мозг был поврежден катастрофически. Олег делал все, что было возможно, и даже немного больше, но исход был предрешен. Когда он констатировал смерть и вышел из операционной, его взгляд сам нашел Ларису в конце коридора. Она разговаривала с дежурным администратором, но, почувствовав его взгляд, обернулась. И в ее глазах не было вопроса о результате. Был просто взгляд, полный немого знания. Он не отвел глаз и медленно кивнул — не ей, а как будто самому себе, подтверждая некий безмолвный факт. Да, не получилось. Да, это больно. Да, завтра будет новый вызов. Но в этом кивке уже не было прежней всепоглощающей пустоты. Было тяжелое, выстраданное признание совместной ноши. И в этом признании, казалось, таился единственно возможный в этих стенах вид надежды — не на счастливый конец, а на то, что путь, каким бы трудным он ни был, не обязательно нужно идти в полном одиночестве.